«Глас Народа»

  • Глас Народа в Facebook
  • Глас Народа в ВКонтакте
  • Глас Народа в Google Plus
18+

Отрывки из ненаписанных мемуаров

Александр Ландо – о детстве в Астрахани, армейском опыте, учебе в Саратовском юридическом институте и старте своей политической карьеры

Не будет преувеличением сказать, что фамилия Ландо в Саратове известна каждому, кто мало-мальски интересуется общественной и политической жизнью области. Деятельность Александра Соломоновича на посту сначала Уполномоченного по правам человека в регионе, затем – депутата Областной Думы и наконец Председателя Общественной палаты области никогда никого не оставляла равнодушным. Но это все события последних 10-15 лет, активно освещавшиеся в прессе. В день 70-летия главного общественника области «Глас народа» решил представить широкой публике неизвестного Александра Ландо. Слово самому юбиляру.

– Александр Соломонович, в одном из интервью Вы рассказали, что хотели бы написать мемуары. Скажите, Вы продвинулись в реализации этой идеи?

– Вообще я стараюсь воплощать в жизнь все задуманное, но до того, что касается каких-то личных моментов, семьи, внуков или вот написания мемуаров, к сожалению, руки не всегда доходят. Времени в основном хватает только на решение проблем, которые стоят перед Общественной палатой и передо мной как директором Института законотворчества. Ведь написание книги – занятие, требующее много свободного времени; у меня его катастрофически нет, поэтому мемуары пока оставлены на потом. У работы в Общественной палате есть свои особенности, ведь это прежде всего общение с людьми, а значит, незапланированных встреч может быть очень много. План на день бывает один, но если люди приходят, я не могу их не принять. Ведь они идут к нам с надеждой на помощь и понимание, и отказать у меня язык не поворачивается. Вот и получается добираться до дома только к 8-9 вечера. Но когда мы общаемся с друзьями, знакомыми, особенно когда мы отмечаем какие-то дни рождения или юбилеи, воспоминания и различные истории из жизни рассказываются часто, просто пока не получается облечь их в литературную форму.

– Ну тогда, может быть, мы с Вами напишем несколько глав, условно разделив их, как Лев Николаевич Толстой, на детство, отрочество и юность? К сожалению, газетный формат не позволит вместить того же, что и книжный, поэтому расскажите о нескольких эпизодах, врезавшихся в Вашу память и отразившихся на Вашей жизни.

– Что ж, если говорить о дет­стве, то к его характеристике как нельзя лучше подходят слова из песни «детство ты мое босоногое…» Как и у большинства моих сверстников, оно прошло на улице. Послевоенное время, начало 50-х годов, Астрахань, узкие улочки с невысокими домами, пустыри, по которым бегают мальчишки с рогатками и самодельным деревянным оружием, играя в казаков-разбойников. Мы постоянно устраивали какие-то спортивные соревнования: кто больше подтянется, кто дальше прыгнет и тому подобное. Спорт был тогда основной составляющей нашего досуга. Я пробовал заниматься и классической борьбой, и легкой атлетикой, и футболом, и шахматами, но в отличие от брата, который стал мастером спорта по борьбе, я особых успехов не достиг, если не считать того, что играл за футбольную сборную мединститута.

В большой двор дома, где жили мы с семьей, выходило много коммунальных квартир. В них жили люди разных национальностей и вероисповеданий, но жили очень дружно, – все праздники, и даже религиозные, отмечали вместе. Например, Пасху праздновали несколько раз, и каждый раз все угощали друг друга разными вкусностями. Конечно же, больше всех вот такие общие праздники радовали нас – детвору.

Вообще детские воспоминания, как правило, довольно обрывочны, а кадры, запечатленные в нашей памяти, сплетаются в причудливый ковер, рассматривая который мы вспоминаем самые яркие моменты нашей жизни.

Одним из таких вот кадров, врезавшихся в мою память, стал жаркий летний день, который мы – 7-8-летние астраханские пацаны – традиционно проводили на берегу Волги. Я тогда упал с плота и чуть не утонул, так как не умел плавать. Пережив острое чувство близости смерти, я решил бороться со своими страхами, – на следующий день пошел учиться. Бассейнов тогда не было, но для детей на берегу устраивали купальни, в которых тренер и обучал плаванию.

Вот это желание преодолеть страх, преодолеть себя сопровождает меня всю жизнь. Позднее, в юношеские годы, еще до армии, я занимался в аэро­клубе. Однажды нас построили на аэродроме и сказали: «Кто боится прыгать с парашютом – два шага вперед!», – конечно, никто из нас не признался и не вышел из строя. Первый раз я прыгнул с высоты 800 метров, но честно признаться, это был отчасти принудительный прыжок, – очень тяжело было сделать шаг в бездну, и инструктор, державшийся руками за штурвал, вытолкал меня из кабины ногой. Потом прыгал еще несколько раз, но запомнился, конечно, первый прыжок. И каждый раз было страшно, но зато ощущение полета с лихвой компенсирует все переживания и страхи. Это незабываемые впечатления! Есть такое выражение – «душа поет». Наверное, именно им можно описать состояние восторга и радости, что переполняет в момент, когда раскрывается парашют, и ты летишь.

И несмотря на все, когда меня забирали в армию, я очень боялся, что попаду в десантные войска. В итоге – попал в ракетную часть, расположенную в пограничной зоне.

Если вернуться к моментам, врезавшимся в память с юности, то есть еще несколько, о которых можно рассказать.

В 16 лет я на заработанные деньги купил свой первый собственный костюм: до этого донашивал вещи за старшим братом. Работать начал, еще учась в школе, – разбирал печи, а во время летних каникул устраивался разнорабочим на стройку.

12 апреля 1961 года мне было 17. Этот день запомнился не только мне – многим. Когда сообщили о том, что Юрий Гагарин полетел в космос, на улицах городов творилось что-то невообразимое, в Астрахани я увидел тогда сотни и сотни ликующих людей с горящими от счастья глазами. Они поздравляли друг друга, и не нужно было никаких разнарядок, никто не строил никого в колонны, люди организовывали стихийные демонстрации самостоятельно, и радости не было границ.

Никогда не забуду и день моего ухода в армию, ведь в тот день я впервые уехал из дома, а впереди меня ждали три года службы в Азербай­джане на границе с Ираном. На вок­зал меня провожали мама и друзья. Армия стала серьезной школой, а слова «боевое братство» – не пустым звуком. Будучи вдалеке от дома, я чувствовал и ощущал его каждый день. Но для того чтобы сослуживцы уважали, надо было быть всегда на высоте, в том числе во взаимоотношениях с людьми, и особенно когда я стал сержантом, командиром отделения.

Во время моей службы в стране произошли два события, повлиявшие не только на внешнюю и внутреннюю политическую обстановку, но и на жизнь нашей ракетной части. Первое – это Карибский кризис в октябре 1962 года, во время которого нас привели в полную боевую готовность и мы даже спали, не раздеваясь, и второе – когда снимали Хрущева, это октябрь 1964, тогда нас тоже переводили на особый режим несения службы.

Хрущева сняли, но еще довольно долго действовало принятое при нем положение, в соответствии с которым солдатам срочной службы, имевшим среднее образование и успешно служившим, предоставляли возможность на последнем году службы учиться на подготовительных курсах при Домах офицеров и поступать в высшие учебные заведения в любой точке Советского Союза. Вопрос, продолжать обуче­ние или нет, передо мной даже не стоял.

После армии и поступления в вуз началась взрослая самостоятельная жизнь – и так получилось, что вся она у меня связана с Саратовом. В то время в стране было три специализированных юридических института: Харьковский, Свердловский и Саратовский. Мой выбор пал на Саратовский юридический институт им. Д.И.Курского, правда, не в последнюю очередь из-за того, что здесь жила моя двоюродная сестра и в трудные студенческие годы я мог рассчитывать на ее поддерж­ку: ну, например, мог прийти к ней покушать.

– Почему именно юриспруден­ция?

– С детства, начитавшись приключенческих книг и насмотревшись приключенческих фильмов, я хотел быть разведчиком, служил на границе, чуть было не попал в военный институт и в итоге выбрал самый близкий, как мне казалось, профиль.

Во время учебы жил в общежитии. Получая стипендию в 45 рублей, на 30 руб. покупал талоны в столовую на завтрак и обед, ведь это означало, что в течение следующего месяца я гарантированно не останусь голодным. Папы не стало, когда я был еще подростком, и у мамы не было возможности оказывать мне материальную помощь, поэтому начиная с первого курса я подрабатывал – был истопником в общежитии, топил титаны. Летом работал в Хвалынском пионерском лагере «40 лет пионерии» старшим пионервожатым. За все время обучения в институте у меня не было ни одних свободных летних каникул. Ситуация с финансами немного поправилась, когда я стал получать стипендию имени Жданова – 60 рублей в то время были серьезным подспорьем.

Студенческая жизнь в наши годы была очень интересной. Помимо учебы она была наполнена участием в художественной самодеятельности, общественной работой. Так получилось, что меня одновременно избрали и в комитет комсомола, и в профком института, где я курировал художественную часть, отвечая за все студенческие вечера и мероприятия. Я организовывал встречи с Наталией Кустинской, Василием Лановым, Олегом Янков­ским, саратовскими писателями и поэтами. В 68-м году я познакомился с тогда еще студентами Владимиром Александровичем Динесом и Александром Ивановичем Демидовым. Как лауреаты конкурсов студенческих научных работ мы были направлены своими вузами в Москву на Всесоюзную студенческую научную конференцию.

Моя дальнейшая судьба, можно сказать, определилась одной лекцией, которую читал заведующий кафедрой уголовного процесса профессор Познанский. Объясняя студентам тему «Представители участников уголовного процесса», Василий Аввакумович сказал, что она не разработана в науке – нет ни научных исследований, ни монографий – и если кто-то хотел бы ею заняться в научно-студенческом кружке, милости прошу. Так получилось, что я был единственным студентом, изъявившим такое желание, и эта тема стала предметом сначала моего доклада, потом – дипломной работы, ну а после окончания института Познанский оставил меня на своей кафедре в качестве аспиранта и по этой же теме я написал диссертацию. Собственно говоря, так я и остался в институте. Работая поначалу воспитателем в общежитии, жил с женой и ребенком в маленькой комнатке, в которой невозможно было развернуться, если стояла детская кроватка, поэтому мы утром поднимали ее и ставили на свою, чтобы можно было как-то ходить по комнате.

В 87-м году я начал заниматься социологическими исследованиями, к которым меня привлек профессор Новоселов, работавший тогда руководителем общественной приемной гор­исполкома. Он же познакомил меня с главой горисполкома Юрием Алексеевичем Мысниковым. По прошествии четверти века я могу сказать, что многое из того хорошего, что сейчас есть в Саратове – заслуга Юрия Алексеевича, – первоклассного руководителя и начальника от Бога. В мои же задачи как руководителя социологической группы входило проведение социологических опросов по тем темам, которые рассматривались на заседаниях горисполкома.

Ну а дальше был 89 год – год первых относительно свободных выборов народных депутатов СССР. Можно сказать, он стал началом моей политической карьеры. В нашем институте шло очередное отчетно-выборное профсоюзное собрание, шло довольно скучно и предсказуемо. В самом его конце традиционно был задан вопрос, кто желает выступить. Я поднял руку, вышел на трибуну и сказал: «Начинается выдвижение кандидатов в народные депутаты СССР, и сейчас как никогда нашей стране нужны опытные законотворцы – грамотные юристы, которые знают как писать законы и какие законы необходимы. Почему бы нам, юридическому институту, не выдвинуть свою кандидатуру?» И в качестве возможных кандидатов назвал фамилии пяти очень уважаемых профессоров нашего института. Потом меня таскали в парткомы, выясняли, зачем и почему я это сделал, но в итоге в институте была создана инициативная группа, кстати говоря, в нее входил будущий член Конституционного суда Борис Эбзеев. Из пяти озвученных мною кандидатур участвовать в выборах согласился только Юрий Хамзатович Калмыков, и мы начали предвыборную кампанию, в которой я впервые участвовал в качестве одного из руководителей избирательного штаба.

В итоге мы ее и стратегически, и тактически выиграли, но сейчас даже сложно себе представить, что означало бороться с КПСС образца 1989 года, когда нашими конкурентами были Георгий Архипович Умнов и Валентин Григорьевич Павлюков – два директора крупнейших саратовских заводов: Тантала и СЭПО. Это были люди с мощнейшими производственными биографиями, и им противостоял заведующий кафедрой гражданского права Калмыков и наша команда. На финишную прямую вышли два кандидата: Калмыков и Павлюков. В день выборов я находился в окружной избирательной комиссии, которая располагалась в здании Ленинского райкома партии. Там мне выделили комнату, и я собирал от членов нашей команды информацию о ходе голосования со всех участков. Конкурирующую сторону представляла Наталья Ивановна Старшова. К четырем часам ночи стало понятно, что мы побеж­даем. Как потом выяснилось, признанию соперниками своего поражения в немалой степени способствовал тот факт, что на руках у нашей команды были результаты голосования и подсчета голосов со всех избирательных участков. После выборов я стал помощником Калмыкова и в 1990 году участвовал уже качестве кандидата в выборах депутатов Саратовского городского Совета народных депутатов. Победив, я стал одним из 200 депутатов созыва, в состав которого входили Вячеслав Викторович Володин, Петр Витальевич Глыбочко, Валерий Геннадиевич Слепов, Николай Васильевич Владимиров, Николай Иванович Комаров. На одном из первых заседаний я был избран председателем комиссии по законности и правопорядку, и одним из своих главных достижений того времени я считаю инициативу и подготовку проекта обращения в Мос­кву о снятии с Саратова статуса закрытого города. Ну а дальше – это уже можно сказать, «новейшая история», не раз освещенная в различных средствах массовой информации. Когда-нибудь она найдет свое отражение и в мемуарах...

С юбиляром беседовала Лана САВИНОВА

Добавить комментарий


Вы сейчас здесь: